ХЛЕБ И ЛЮБОВЬ ОРХАНА КЕМАЛЯ

 Русские тексты: Байсе Сеид

На выцветшей фотографии – двое. Тот, что в пальто, – постарше, он высок, плечист, пышноволос. На шее то шарф, не то артистическая бабочка. Стоит, улыбается. Другой совсем еще молод. Щупл, ненелик ростом. Пиджак распахнут, рубашка без галстука. Кулаки вызывающе засунуты в карманы широченных брюк. Близко посаженные глаза задиристо глядат из-под крутого лба прямо в обьектив. Учитель и ученик. Два популярнейших имени в турецкой литературе дватцатого века.

Позади – бетонная лестница и высокая глухая стена со сторожевой вышкой. Снимок сделан ранней весной 1941 года во дворе бурсской тюрьмы, где отбывали заключение уже известный всей стране поэт-коммунист Назым Хикмет и никому еще не ведомый мастеровой Ращид Огютчу, который под именем Орхана Кемаля станет впоследствии крупнейшим прозаиком Турции.

“Будь, благословенна тюрьма, - говорил незадолго до смерти Орхан Кемаль. –Здесь я встретился с Назымом Хикметом. Здесь я окончательно освободился от иллюзий. Здесь я понял, что я в мире не одинок”.

Орхан Кемаль родился в 1941 году в провинциальном городке Джейхан на юге Турции, неподалеку от Аданы. Его отец, человек демократический убеждений, был депутатом первого турецкого парламента – Великого националного собрания, созванного после разгрома Османской империи и провозгласившего Тупцию Республикой. Последования вынудили его покинут родину, и будущий писатель, не успев окончить средней школы, оказался на чужбине – в Сирии и Ливане. Семья голодала, надо было самому зарабатыват на хлеб. Он пошел работать мойщиком посуды, официантом, подмастерьем у чеканщина. Потом вернулся на родину, в Адану. Но и здесь его ждала все та же “борба за хлеб”. Этими словами он впоследствии назовает первую книгу своих рассказов.

Орхан Кемаль поступил чернорабочим на хлопковой склад. Трудится на ткацкой фабрике, служит писарем в бухгалтерии. В Адане он женился на фабричной работнице Нурие, которая родила ему четверых детей и пошла вместе с ним вес его нелегкий путь.

Увиденное в пережитое в эти годы легло подзаголовком “Записки маленького человека”: “Отчий дом” (1949), “Бродячие годы” (1950), “Джамиле” (1952), “Семейная жизнь” (1960), Свистки приятелей” (1968).

Герои этих книг принадлежат к обездоленным слоям общества, которые до Орнана Кемаля никогда не были представлены с такой  широтой в турской прозе. Ето безработные, мусорщики, мелкие чиновники, поденщики, люмпены. Они готовые на любую работу ради куска хлеба. И ни на минуту не поставляет их страх: как бы не погибнут от голода. Этих людей много, но все  они одиноки, безправны, беззащитны – каждый за себя и сам для себя.

При всем разнообразии и индивидуальностей и судеб одиночество их обусловлено одной и той же причиной – они люди декласированные. В годы, предшествовашие второй мировой войне, в Турции начался процесс, именуемый развитием буржоазных отношений в полуфеодальной, аграрной стране. Выходцый из среднего класса, некогда кормившиеся службой Османской империи, разорившиеся ремесленники, а главным образом обезземленные крестьяне постоянно пополняли рынок “свободного труда”, где предложение в десятки раз превышало спрос: промышленость только зарождалось.

Эти люди пуповиной своей были связаны с потриархальным прошлым, оно еще жило в них как представление о нормах человеческих взаимоотношений, между тем действительност все решительней эти  нормы отвергала. И поетому им было трудно осознать, что с ними произходит, как подопытному кролику понять смысл производимого над ним эксперимента.

Орхан Кемаль, сын адвоката и внук султанского чиновника, был близок по умонастроениям к героям своих автобиографических произведений. И назвал он эту серию романов записками “маленкого”, а не простого человека не случайно.

Термин “маленький человек”, впервые употребленный в турецкой литературе Орханом Кемалем, вначале был принят читателем и критикой как нечто само собой разумеющееся. Споры, начались позднее, когда писатель развернул его в десятках судеб и характеров. “У нас, как и во всем мире, “маленький человек” в отчаянии, - писал видных романист К. Тахир. –Прежде всего потому, что он “маленький”. Но если не только в его “малости”, если его отчаяние вызвано иными причинами, то в обществах с различным созиальным фундаментом должны быть различны и эти причины. На Западе “маленький человек” в отчаянии потому, что не понимает или не хочет понят, что условия жизни могут быть изменены, он в отчаянии потому, что не может стать “большим”, то есть эксплуататором, и в ужасе оттого, что вынужден примкнуть к трудовым массам, которые считает ниже себя. Это, конечно, отчаяние, но не заслуживающее жалости, по крайней мере со стороны честных писателей. Драма этого “маленького человека” Запада, конечно, заслуживает описания со всей его подноготний, во всей гнусности его тоски по эксплуататорству. Но есть ли у нас “маленький человек” и его драма? Конечно. И хотя о нашем “маленьком человеке” написано много, мы пока не приблизились к пониманию причин его отчаяния, ибо наши рассказчики да и кое-кто из романистов, вместо того чтобы исследовать нашу действительность, пошли по наиболее легкому пути – присвоили сработанные на Западе готовые образцы. Наш “маленький чиловек” и его отчаяние ждут своего писателя”.

Строго говоря, почти каждый большой писатель всю свою жизнь пишет одну главную книгу. Такой книгой для Орхана Кемаля стала трагикомедия “маленького человека” Турции. Во всех своих романах, а он написал их двадцать восем, в каждом сборнике рассказов, а он их выпустил пятнадцать, Орхан Кемаль так или иначе развивал эту главную тему своего творчества, изобразив турецкого “маленького человека” с его слабостями и падениями во всех ипостасях, его превращения в “большого” и возвишения до Человека без всяких эпитетов.

Ни один из автобиографических романов Орхана Кемаля пока на русский язык не переводился. Но об их атмосфере, их героях и стилистике читатель настоящего тома может составит себе представление по таким рассказам, как “Хлеб, мыло и любовь”, “О продаже книг”, “В грузовике”, “Рыба”, которые были написаны и опубликованы в те же самые годы, что и первые книги из Записок маленького человека”. В этих рассказах можно обнаружить и основы творческого метода, которы Орхан Кемаль развивал и углублял всю свою жизнь, - метода, противостоявшего годподарствовавшим эстетическим нормам и явившегося вкладом Орхана Кемаля в развитие отечественной литературы.

Рассказы Орхана Кемаля подчеркнуто фактографичны: это незамысловатые происшествия, не раз виденные сцены, встречи и разлуки, беседы и рассуждения вслух. Писатель как бы настаивает: он пишет лишь о том, что пережил сам, чему сам был свидетелем, избегая фантазии и домысла.

Пространние эстетизированные описания красот природы, закатов и восходов, апельсиновых садов и оливковых рощ, гор и полей, подробные характеристики прическох и физиономий, если они не играют непосредственной роли и собитиях, кажутся ему непозволительной роскошью, а то и уловкой “живописцев словом” для сокрытия и приукрашивания жизненной правды.

Авторские отступления – редкость, описания сведены до минимума. Время и место действия обозначены со скупностю ремарок в драме. Писатель, как бы ограничивает себя возможностями драматического жанра, чтобы использовать его преимущества: способность создавать иллюзию жизни, произходящей на глазах у зрителя. И многие его рассазы и повести впоследствии действительно стали драмами, были инсценированы на театре.

Словно не желая проникнуть в области, недоступные непосредственному наблюдению, Орхан Кемаль стремится передать внутренную жизнь своих персонажей только через внешние ее проявления – жест, действие и – прежде всего – их собственную речь.

Диалог – основа его рассазов. Здесь, как в драме, он и способ развития сюжета, и средство психологического анализа. Воспроизведение живой разговорной речи народа во всех ее оттенках, а через нее и характеров – сильнейшая сторона его искусства. В диалогах и беседах, которые слышатся по всей стране в грузовиках на дорогах, в рабочих кофейнях, в ночлежках, на хлопковых плантациях, в конторах и городских парках, у деревенских источников и полицейских участках, яснее всего обнажается дла Орхана Кемаля та правда, которую он хочет донести до своего читателя.

Борьба за хлеб, которую каждодневно, ежечасно ведет “маленький человек”, тягостна и уныла, она иссушает душу и ум. Но сквозь серые облака обыдености в произведеиях Орхана Кемаля то не дело пробивается свет.

Этот свет – дети с них незамутненным естественным чувством справедливости и жизнелюбием. Детям улиц, детям простонародья посвящены, пожалуй, самые проникновенные страницы писателя.

Этот свет – любовь к женщине. Предшественики да и современники Орхана Кемаля часто изображали любовь как напасть, которая в дополнение ко всем бедам навлекает на “маленького человека” новые тяготы и несчасьтя. У Орхана Кемаля женщина, в особенности трудящаяся, едва ли не единственная опора “маленького человека”. Она верна ему, разделяет его горе и его скудные радости, не позволяет опустить руки, спиться, предаться отчаянию.

И наконец – книги, они несут свет знания, рисуют иную, неведомую “маленькому человеку” жизнь. Но “маленький человек” подобен рыбе, живущей в море, ничего не ведая о мире. И в книгах он ищет не познания жизни, а забвения ее. Такие книги всегда к его услугам. Лишь изредка в его руки попадают иные. 

“... “Мои университеты”... Ах, что это за книга!..  В нем самом есть что-то от Горького. А может, ему так кажется оттого, что самому жилось так же тяжело, как Горькому?..”

Кто это говорит? Только ли герой рассказа “О продаже книги? Или вместе с ним сам Орхан Кемаль?

Именно книги, в особености Горького и Толстого, впервые зародили в Орхане Кемале сомнения в его собственых представлениях о действительности, послужили толчком к освобождению от иллюзий. Книги же и привели его в тюрьму.

Из произведений турецкой литературы самое сильное впечатление на будущего писателя произвели стихи и поэмы Назыма Хикмета. Они были так необычны, так непохожи на все другие, словно были написаны человеком иных масштабов, иных миров, посвятившим свою жизнь и свое искусство очевидно благородным, но весьма смутным дла “маленького человека” целям.

Орхан Кемаль, вспоминал: “Как все, я заочно восхищался им и, как все, неизвестно за что был на него зол. И подобно всем, хоть сам того и не понимал, любил его. Огромный, великий поэт...”

Призванный в армию простым солдатом, Орхан Кемаль, узнал, что Назым Хикмет осужден на двадцать восемь лет тюрьмы по обвинению в подтрекательстве военных к мятежу. Единственным основанием для такого обвинения послужили книги его стихов, обнаруженные у курсантов и военных моряков, хотя  эти книги свободно продавались в любой книжной лавке. Орхан Кемаль возмутился беззаконием, жертвой которого стал великий поэт, и осмелился высказать свое возмущение вслух.

Результат оказался мгновенным и ощеломляющим. Военный трибунал приговорил Орхана Кемаля к пяти годам заключения “за прокоммунистическую пропаганду”.

В тюрьме города Бурсы он начал писать стихи и посылать их в стамбульский журнал “Еди гюн”. Ничего не зная об авторе, их стали печатать. И когда в конце года редакция обявила анкету среди читателей, то большенством голосов его стихи, печатавшиеся под псевдонимом Рашид Кемали, были призваны лучшими.

“Зимним днем 1940 года, - вспоминал писатель, - я сидел в тюремной канцелярии и корпел над бумагами. Мой начальник, тюремный писарь, посматривал служебную почту.

-         Ого, поздравляю! Прибывает твой учитель!

-         Кокой еще учитель?! Не было у меня никаких учителей.

-         Не ломайся, голубчик! Разве Назым Хикмет не может считаться твоим учителем?

Я не поверил. Он протянул мне бумагу.

Мне показалось, что растаял снег, лежавший на листьях лилий в тюремном саду, что я получил амнистию и нет больше предстоящих мне долгих лет заключения.

Я тихо вышел из канцелярии. В тюрьме нас было трое заключенных, писавших стихи и считавших себя поэтами. Но первенство было за мной: я как-никав печатался.

С трудом сдерживая себя, чтобый не побежать, я направился в камери Неджати. Тот был знаком с Назымом Хикметом по стамбульской тюрьме, зассказывал про него легенды. Говорил, стоит Назыму взят на руки плачущего ребенка, тот моментально затихает. Рассказывал и такое. Заходит, мол, Назым в кофейню в бедном квартале. Подсаживается к первому попавшемуся бродяге, вынимает из кармана деньги – известно, у него денег куры но клюют, - и говорит: “ А ну выкладывай все, что у тебя есть!” Тот ошалело вытаскивает несколько монет. “Отчего так мало?” – спрашивает Назым. Бедолага молчит, повесил голову. “Давай, - говорит Назым, - свои деньги сюда!” Перемешает все, свою и его, и делит пополам. “На, держи!..” Неджати столько раз повторял эту историю, что я как-то раз, не утерпев, спросил Назыма, правда ли ето. Назым рассердился, а зятем серьезно ответил: “Клянусь, нигогда в жизни таких глупостей не выкидывал!” Легенда, одинако, примечательна: так мы представляли себе социалистов”.

Назыма Хикмета и Орхана Кемаля поместили в одной камере. Кто-то проговорился, что Орхан пишет стихи, и поэт попросил их прочесть.

“Откровенно говоря, я был в восторге от своих стихов, - рассказывал Орхан Кемаль. – Писал я, подражая модным поэтам, традиционным размером, в высоком, уточненном стиле, и получалось у меня нисколько не хуже, по крайней мере так мне казалось самому.

Назым закурил трубку и, пуская клубы дыма, проговорил:

-         Я вас слушаю.

Не успел и прочесть первое четверостишие, как он меня прервал:

-         Ясно, братишка, достаточно. Пожалуйста, следующее.

Я полагался на первое стихотворение больше всего. Но нечего делать, стал читат другое. Прочел первую строфу.

-         Скверно!

Кровь бросилась мне в голову. Еще одно стихотворение.

-         Отвратительно!

Дальше я читать уже не мог.

- Зачем, брат, все эти словесные выкрутасы, это, простите меня, словоблудие? Вы пишете о том, чего не чувствуете и не знаете. Неужели вы не понимаете, что клевещете на себя, выставляя себя в космическом виде?

Назым продолжал говорить. В его речи мелькали выражения “реализм”, “социальный реализм”, “искусство и действительность”. Но я уже ничего не соображал”.

Назым Хикмет разглядел в стихах Орхана Кемаля задатки истинного таланта. Но все, о чем он писал, было написано до него тысячу раз – и лучше него. Поэзия служила ему парусом, который уносил его по дальше от земли, наркотиком, помагавшим забыться среди грязи, боли и голода, а не средством познания жизни и переустройства ее.

Назым Хикмет предложил заниматься под его руководством сперва французким языком, потом философией и политэкономией.

“В ответ я только и мог, что мотнуть головой, - вспоминал Орхан Кемаль.

-         Даете слово заниматься без устали и лени?

-         Даю.

Он пронянул мне руку.

-         Ну вот и прекрасно”.

Изо дня в день три с половиной года проходил “свои тюремные университеты”. Он не только выучил французкий язык, он овладел знанием законов общетвенного развития. И это перевернуло все его представления о жизни и о назначении искусства. Вскоре он сжег тетрадь со своими стихами, которые были его утешением два долгих тюремных года, - он не нуждался больше в утешениях. А через некоторое время написал свой первый рассказ “Рыба”, опубликованный в 1940 году газетой “Ени эдебият” (“Новая литература”), которую издавала прогрессивная турецкая писательница Суад Дервиш.

Когда, отбыв свой срок, Орхан Кемаль в 1943 году вышел из тюрьмы, у него была уже готова для печати книга рассказов и вчерне закончен первый роман.

На родине, в Адане, Орхана Кемаля настигло напутственное письмо учителя. “В тебе – великолепные задатки рассказчика, романиста, - писал из бурсской тюрьмы Назым Хикмет. – и нет никаких причин, по которым ты мог бы потерпеть неудачу. Ты храбр. Правда, тебе немного недостает образования, но это можно возместить. Ведь каждый день ты носом к носу сталкиваешся с самой неприкрытой, голой реальностю.  И если ты будеш и впередь работать так же много, как сейчась, то в недалеком будущем подаришь турецкому народи и всем народам земли отличные произведения. Я очень верю в тебя”.

Наз Хикмет не ошибся. Но прошло еще пят леть упорного труда и лишений, прежде чем нашелся и издатель, который решился выпустить книги Орхана Кемаля.

Самая страшная тюрьма та, которая построени у тебя в голове”, - говорил Назым Хикмет. Путь к правде, пониманию действительности вообще нелегок, а для “маленького человека”, да еще в Турции, - тем более, Орхан Кемаль, сам прошедший подобный путь, знал это по опыту. И, выйдя из стен тюрьмы, он своими книгами хочет облегчить этот путь читателю.

В произведениях Орхана Кемаля как бы выстроены две модели жизни и общества – действительная, реальная, и ложная, иллюзорная. Эту ложную, вот-вот готовую рухнуть, но живучую модель действительности власть имущие поддерживают всеми доступными им способами: от религиозных проповедей в мечетях до политической демагогии, от псевдоромантической сентиментальной поэзии в бульварной литературы до новейших средств массовой информации. Столкновение иллюзий, построенных в голове маленького человека, будь то герой рассказа, читатель или же сам рассказчик, с головой, неприкритой реальностью состовляет содержание главного конфликта всех произведений писателя и определяет их стилистику.

Орхан Кемаль – рассказчик и романист – ниспровергает своими книгами ложноромантические мифы и соответствующие им традиционные эстетические нормы. По собственному опыту он знает, что один из самых старых и живучих мифов подобного рода – миф о “божественной” любви. И в заголовке одного из первых своих тюремных рассазов ставит  рядом слова, которые в разорванном сознании “маленького человека” лежат на разных полочках: “Хлеб, мыло и любовь”.

Герой рассказа, тюремный надзератель Галип, ищет забвения  от скуки и грязи обыденной жизни в “неземной, божественной” любви, о которой ему рассказывает романтическая литература, каторую ему показывают в кино. Когда в ответ на его любовное послание, полное банальных слов “о таинстве смерти”, “ о женщине, которую бог создал неуловимой, как мираж”, его возлюбленная говорит ему о таких прозаических вещах, как хлеб и мыло – ведь от них зависит их жизнь, - надзиратель чувствует себя оскорбленным.

Галиб в конци концов понимают свою ошибку. Но цель писателя не в том, чтобы прозрели его герои – в книгах Орхана Кемаля мало так называемых “положительных” героев. Его цель в том, чтобы положительным образом изменить читательские представления о жизни.

Орхан Кемаль, не берет на себя роль суды, не обращается с гневным словам к власть имущим. Как писатель он вообще не становится в позу этакого, всезнающего, всепонимающего господа бога. Он заставляет нас вслушатся в речи своих героев, выдуматься в обстоятельства их жизни и самим делать выводы, если их не в силах сделать персонажи его произведений.

Селяхеттин бей, чиновник лесного ведомства из другого тюремного рассказа, “В мире шла война”, - пример антигероя. Человечек с усиками под Адольфа Гитлера, поддавшись профашисткой пропаганде – в годы войны ей в Турции ничто не противостояло, - он возомнил себя “большим” человеком. Разжился на взятках и решил, что ему все позволено. Рассказ этот – история деградации личности, полного нравственного падения “маленького человека”, не желающего и не способного отказаться от своих бесчеловечных иллюзий. Но странное дело, наряду с презрением мы ощущаем жалость и грусть писателя по униженному в облике Селяхеттин-бея человеческому достойнству.

Орхан Кемаль отчетливо сознает свое место романиста в классовом обществе. Мир собственничества отрывает поступки от чувств, превращая все в товар, машинизирует и деморализирует человеческую личность, разрушает ее. Но люди не только объект воздействия общественных условий. Они, ковечно, его продукт, но лишь они, эти же самые люди, могут и должны изменить самое общество. Здесь глубинный источник любви Орхана Кемаль к людям, к своему народу, источник его оптимизма.

К настоящем томе русский читатель впервые знакомится с одним из лучших произведений Орхана Кемаль, созданных на тюремном материале, - повестью “Семьдеят вторая камера”. В этой небольшой по объему вещи, состоящей из диалогов и внутренных монологов, писателю удалось уместить такое количество мислей, вызвать столко ассоциаций, нарисовать запоминающиея характеры стольких людей, что она стоит иных многотомных эпопей. С безжалостной правдивостью изображает он толпу, доведенную до отчаяния голодом и бесчеловечными условиями тюремного существования. За косточку от маслины, окурок, рваный мешок арестанты готовы растерзать друг друга. Но, вслушываясь в их голоса, читатель в этой потерявшей человеческих облик толпе различает людей с разными судьбами, неповторимой индивидуальностью. Сливаясь в кульминационные моменты повести в один общий хор, их голоса начинают звучать как голос самого порабощенного народа.

Точно высеченная из камня статуя, высится среди этой толпы фигура Капитана. Он обладает непоколебимым чувством собственного достоинства и чести, человечен, не падог до денег. В его душе живет мечта о братстве людей. На какой-то миг ему предоставляется возможность осуществить свою мечту. И разпрямляются спины, оживают глаза затравленных, голодных арестантов, толпа превращается в подобие человеческой общности. Не только на миг.

И дело, конечно, не в том, что добро навечно слабее зла именно потому, что оно – добро, как пытался истолковать повесть, Орхана Кемаля кое-кто на турецких буржуазных критиков. Капитан попал в тюрьму, совершил убийство из кровной мести. По нравственному кодексу родовного строя, а именно по нему живет Капитан, он не преступник, а герой, исполнивший священный долг. Точно так же, как представления Капитана о чести, приведшие его в тюрьму, основаны на ушедших в прошлое нормах морали, его мечты, принадлежат иному миру, чем тот, в котором он живет. Они питаются распавшимися патриархальными устоями, чувствами, не подкрепленными работой разума и пониманием действительности. И потому это не мечты, а иллюзии. В отличие от Селяхаттин-бея, иллюзии Капитана благородны и человечны, но от этого они не перестают быть иллюзиями. Не поверенные разумом, не освещенные знанием, даже самые благородные чувства бессильны перед железной логикой действительности. И гибель Капитана так же неизбежна, как нравственная смерть Селяхаттин-бея.

Таков лишь первый круг мыслей, которые вызывает повесть. Другой, не менее важный, связан с вопросом о том, кому выгодны иллюзии, кто их поддерживает и эксплуатирует. Для Боби Ниязи, прислужника начальника тюрьмы, все человеческие чувства, в том числе и его собственные, лишь товар, который он ловко превращает в деньги: ему нужен капитал, чтобы, выдя на волю, открыть “свое дело”. Каким бы неприступным ни казался Капитан, Боби, профессиональныюй ловец душ, быстро находит его наиболее уязвимое место. Превратить подобную находку в деньги для Боби, как говорится, лишь дело техники.

Наиболее уязвимым местом в нравственном мире Капитана, так же как многих других героев Орхана Кемаля, оказывается опять-таки любовь, вернее, ложноромантическое представление о ней. Снова и снова, от рассказа к рассказу, от книги в книге, в разных вариантах возвращаясь к этому мотиву, Орхан Кемаль, конечно, не следует фрейдисткой моде, которой оказались подвержные литераторы, пытавшиеся, по словам К. Тахира, перетащить западные штампы на турецкую почву. Напротив, Орхан Кемаль исследует те специфически национальные черты маленького человека, которые сложились в результате исторического развития его страны.

Как известно, в Турции вплоть до двадцатых годов нашего века женщина считалась существом второго сорта, была зависимой и бесправной. Если сантиментальность лишь оборотная сторона цинизма, то ложноромантическая идеализация женщины – оборотная сторона ее реального унижения. Унижение женщины неизбежно оборачивается, таким образом, духовной ущербностью мужчины. И здесь Орхан Кемаль выступает как последовательных реалист.

Тема эксплуатации иллюзий, которая впервые с такой силой прозвучала в этой тюремной повести, впоследствии станет ведущей в книгах Орхана Кемаля.

В старой части Стамбула, едва сойсешь с проспекта по которому потоком мчатся машины, сразу попадаешь в иной мир. Узкие улочки с нависающими над тротуарами вторыми этажами домов. Выщербленная мостовая, лавчонки. Центр каждого такого квартала – кофейня, где собираются вечером мужчины, и мечеты. Здесь все знают друг друга. Быт – как в маленьком провинциальном городке. Каждый квартал – свой замкнутый мир. В один из таких кварталов, Ункапаны, где обитают рабочие и мастеровые, в ветких деревянный домик привел нас Орхан Кемаль.

Скрипучие ступени вели на второй этаж. Низакие  потолки, расшатанные половицы. Мельенкие, тщательно прибранные комнатушки. Посредине квартирки – железная печка, которую у нас почему-то называли “буржоазкой”.

Здесь Орхан Кемаль прожил почти двадцать лет. Ни его квартира, ни его образ жизни ничем не отличилась от жилищ и образа жизни его соседей и его героев – рабочих табачных фабрик, грузчиков, шоферов, мелких чиновников и торговцев.

Орхан Кемаль приехал в Стамбуль, когда из печати уже вышло несколько его книг, получивших хвалебные отзыв, в крупнейших журналах и газетах. Он полагал, что, как человека, известного в литературе, его встретят с почетом и в Стамбуле ему будет легче найти работу, прокормить семью. Но его никто не встречал, никто не предлагал ему работы – слава бывшего политзаключенного следовала за ним по петям. 

Не помогли и знакомства среди стамбульских литераторов. Без постоянного дохода, пенсии или оклада, без надежды на место этот человек намеревался писать, продавать написанное издателям и этим жить да еще кормить семью? И притом не опускаеться до пошлости, до банальных литературных поделок, рассчитанных на самый вульгарных вкус? Неслыханно, невероятно!

Но Орхан Кемаль совершил невероятное. Один-единственный из многочисленного поколения начинавших вместе с ним литературов. Совершил трудом – по восемь-десять часов не поднимая головы, не ортрываясь, не ставая из-за стола. Он начал с репортажей, статей, миниатюр. Печатал рассказы. Получал гроши, семья голодала.

“История семьдесят второй камеры долго жила в моем подсознании, - рассказывал писател. – Вспоминания одолевали меня. Не раз я начинал работать, исписывал груды бумаги – ничего не выходило. И вот как-то ночью, когда деревянные стены сотрясались от порывов зимнего ветра с Босфора, а в комнатах было так холодно, что плюны, и плевок замерзнет, я снова решил взяться за рукопись. Дети были еще совсем маленькие, мы с женой свалили на них все тряпье, которое нашли. Ни печки, ни мангала, у нас не было. Только керосинка. Последние пол-литра керосина я залил в лампу, которая почему-то гудела больше, чем светила. Подышал на руки и принялся писать. Когда я кончил, на улице уже было светло, вода в стакане на столе замерзла. Но я был счастлив: повесть звучала для меня, как песня. Я разбудил детей, жену и вместо завтрака прочел им написанное. После обеда я отправился пешком за шесть километров на улицу Бабыали, где помещаются издательства, редакции газет и журналов. Вошел в первый попавшийся литературный журнал. Я был уверен, что повесть у меня вырвут из рук и дадут хоть небольшой аванс. Куплю мяса, хлеба, и бутылочку вина, урвем хоть этот вечер у судьбы, думалос мне. Но за ответом мне велели зайти завтра. Делать нечего, пришлось ждать до завтра. На следующее утро я наточил в гравеном стакане старое лезвие, побрился, как на праздник, и, отшагал шесть километров, снова явился в редакцию. Вместо редактора меня встретил привратник: “Ваша повесть непристойна. Возьмите рукопись!” Удар был тяжел. Снег кончился, на улице светило солнце. Но что было мне до этого?..  Не крах надежды получить аванс, которы мне был так нужен, а непонимание – вот что сразило меня... С рукописью в руках я поплелся в редакцию газеты “Дюнья”, уже не надеясь на успех. Но там повесть взяли. А на следующий день даже дали аванс – если я не ошибаюсь, сто лир...”

Редактором газеты был известный критик Фалих Рыфки Атай. Начиная печатать повесть Орхана Кемаля из номера в номер, он предпослал следующие слова: “Этой повестью будет всегда гордиться турецкая литература”.

“А я , - продолжал Орхан Кемаль свой рассказ, - ходил по лавкам и, зажав в кулаке сто лир, старался выбрать только самое необходимое. Но столько было самого необходимого, что денег никак не хватало”.

Орхан Кемаль писал рассказы за десять, за пять и даже за три лиры. Ходил пешком, чтобы не тратиться на транспорт. Он не выносил саморекламы. Не любил торговаться и никогда не жаловался. Постоянную нужду носил с достойнством, как добротное старое пальто.

В начале пятидесятых годов в Стамбуле Орхан Кемаль написал еще одну повесть, которой может гордиться турецкая литература: “Муртаза”.

Помощник ночного сторожа на одной из текстильных фабрик в Адане, Муртаза-ефенди – человек долга. Служба для него “выше совести и чести”. Бедняк, отец шестерых детей, чтобы выучить старших, он посылает своих младших дочерей, совсем еще девочек, работать на фабрике по двенадцать часов в сутки. На свою службу не требует ничего, кроме одобрения начальства. Начальство же для Муртазы – каждый,  кто стоит на полступеньки выше него или хотя бы носит галстук, как служащие конторы. Преувеличенное, чуть ли не маниакальное поклонение власти делает его комичнным. Но Муртаза и страшен: стоит ему надеть повязку, как он перестает быть мужем, отцом, товарищем, перестает быть самим собой. Он страшен, как всякий фанатик, отчуждающий в себе все человеческое ради некой абстракции, как бы привлекательно она ни называлась.

Но Муртаза одновременно фигура трагическая. Хороший семьянин, он верен, честен, неподкупен, бесстрашен. Служение власть имущим превращает все его добродетели в противоположность. Хороший семьянин оказывается убийцей собственной дочери: “она нарушила порядок”. Честный малый – доносит на своих сослуживцев директуру. Храбрец – дрожит под неодобрительным взглядом хозяина. А неподкупных служака в награду за свою верность получает несколько лир в голубом конверте.

Характер, подсмотренных Орханом Кемалем в действительности, под его пером вырастает в трагический образ народа, предающего самого себя.

Муртаза – одно из самых значительных художественных откритий писателя. И как всякое открытие, опровергая привычные представления, оно сразу вызвало споры, которые не утихли до сих пор. Чего только не приписывали автору повести. И чрезмерное сгущение красок, и отвлеченность от жизни – он, дескать, просто-напросто вложил в своего героя заимствуванную у Канта абстрактную идею “категорического императива”, - и даже клевету на народ.

Подробно каждому истинно художественному произведению, повесть Орхана Кемаля многопланова, многозначна. Но с какой бы стороны к ней ни подойти, если оставаться объективным, то придется признать, что и здесь писатель выступает как последовательный реалист, ибо он точно изображает социальную и историческую среду, в которой был взращен феномен Муртазы.

Муртаза – крестьянин, переставший быть крестьянинов, но не ставщий рабочим. К тому же он “из переселенцев”. Так называли тех, кто после поражения Османской империи в первой мировой войне возвратился в Турцию из некогда оккупированных империей стран, где турецкое население играло роль колонистов. Среди этого населения с особым усердиям веками насаждались военно-феодальные идеалы доблести, порядка и подчинения. Зная об этом, легко понять, почему Муртаза беспрестанно твердит, что его перввым наставником был колагасы – офицер султанской армии, его дядя, отчего персонажи повести так много рассуждают о бесстрашии, послушании и презрении к смерти как о неких извечных чертах нации. Да и выражение “я нес у порога твоего”, которое повторяет Муртаза директору фабрики, вовсе не означает самоуничижения, как может показаться русскому читателю. Это просто формула, которой в имперские времена вассалы признавали власть своего феодала. Словом, характер Муртазы вынестован идеологией феодальной имперской бюрократии, которая в нем и ему подобных пережила самое себя. Новые хозяева страны лишь эксплуатируют то, что досталось им по наследству.

Будучи реалистом, Орхан Кемаль не пугался ни собственных мыслей, ни выводов, которые могли быть сделаны из его художественных откритий. И этой повести он не только высмеял старые иллюзии, но и обнаружил иллюзиорность “культа народа”, лживость националистических идей, которыми снова пытались одурманить “маленького человека”.

Мы сидели за столом у Орхана Кемаля: хозяин, его друзя, жена, его дети. Шел сентябрь 1966 года. Писатель незадолго до этого вышел из тюрьмы, куда снова был брошен по обвинению в коммунистической пропаганде. Когда друзья пришли к его дому, чтобы забрать к себе его жену и детей, перед домом стояла толпа фашистов и выкрикивала угрозы. А Нурие-ханым расставляля в коридоре на полненные водой бутылки –готовилась к обороне.

Протесты международной обществености на сей раз заставили власти выпустить писателя на свободу. И теперь эта история служила предметом застольных шуток.

Орхан Кемаль был уже не тем юнным мастеровым и любителем футбола, которой задиристо глядит со старых фотографий. Время, годы лишений и тюрем, изнурительная литературная поденщина сделала свое дело. Лицо прорезали глубокие морщины, и без того высокий, крутой лоб стал еще выше от залысин. Но глубоко посаженные глаза по-прежнему молодо сверкали из-под густых с проседью бровей.

Речь зашла о последнем замысле писателя – современной плутовской эпопее в трех книгах, причем каждая из них должна быть самостоятельным произведением. Первый роман трилогии, “Инспектор инспекторов”, только что вышел из печати. В нем развертывалась история шарлатана, и, как все истории Орхана Кемаля, типично турецкая. Выходец из разорившейся аристократическиой семьи, Кудрет Янардаг (по-русски это имя звучало бы примерно как Вулкан Силыч) пользуется своей импозантной внешностью, благородными манерами и велеречивостью для того, чтобы дурачить легковерных провинциалов, преизполненных почтения к внешним атрибутам власти. Начинает он свою карьеру с мелкого надувательства: войди в кофейню или в отель, указывает хозяину на кокой-нибудь мнимый или действительный недостаток “не в качестве начальника или важной персоны, а как простой гражданин”. Привыкшие ко взяточничеству провинциальные торговцы и обыватели по этой фразе немедленно принимают его за важную персону. Перед жуликом раскрываються все двери, деньги текут в его карманы.

“История восхождения мелкого жулика к вершинам власти вплоть до депутатского кресла, - говорит Орхан Кемаль, - позволяет мне дать социальный срез нашего общества сороковых – пятидесятых годов”.

После выхода “Инспектора инспекторов” в одной из редакций к Орхану Кемалю подошел чиновник и, спрашившись, он ли автор романа, сказал, что сам он инспектор. Вместе с коллегами по професии, кажды

В последней части эпопеи писатель намеревался показать деятельность своего “героя” на посту “народного избранника” в годы правления так называемой Демократической партии, стоявшей у власти в пятидесятые годы. Ее главари своей жестокостью, продажностью и беззастенчивостью заставили вспомнить о самых мрачных временах султанского самодержавия и кончили свою жизнь на виселице.

Но осущетвить этот замысел не успел. Орхан Кемаль был тяжело болен и знал об этом. Три года он добивался разрешения на выезд за границу для лечения. Когда, получив наконец паспорт, он приехал в Москву, выяснилось, что лечение потребует времени. Орхан Кемаль вынужден был вернутся на родину.

Он умер по дороге, в Софии, 2 июня 1970 года. В последний путь до Стамбула его провожала делегация Союза болгарских писателей. Похороны Орхана Кемаля превратилась в грандиозную политическую манифестацию. Его гроб несли на руках через весь город. За гробом шагали огромные толпы молодежи, подняв над головой сжатие кулаки.

В те дни в ставбульских газетах было опубликовано завещание, которое Орхан Кемаль продиктовал своему сыну перед отьездом: “Все патриоты, все прогрессивные и революционные силы, вооружившись учением марксизма-ленинизма, должны объединиться в непоколебимом боевом строю... Истинные художники, интелигенты должни творить, для трудящихся, опираясь на единство с ними, ради установления в стране народного строя”.

Всего две недели пробыл Орхан Кемаль в нашей стране, верным другом которой он был. Он очень гордился тем, что его книги переведенны на язык Толстого и Горького, что их у нас много читают.

В Москве он первым делом отправился на Новодевичье кладбище. У ворот купил цветы и, словно шел к живому, вложил в них свою визитную карточку. На обороте написал: “Не верю, Назым, что ты лежишь в земле!”

Когда увидел большой неотесанный камень и высеченную на одной его стороне фигуру высокого широплечего человека, упрямо идущего против ветра, обнажил голову и долго стоял неподвижно.

“Знаеш, - сказал он, садясь в машину, - только тепер я поверил, что Назым умер”.

Мне не довелось с тех пор побывать в Стамбуле. Я не стоял над могилой Орхана Кемаля на кладбище Зинджирликую. Я вижу его живым, таким же, как его книги: несмотря ни на что, веселым, громогласым, устремленным в будущее.

Орхан Кемаль не первый в турецкой прозе обратился к жизни рядового труженика. О ней писали своих правдивых рассказах лучшие прозаики-реалисты тридцатых годов – Садри Эртем, Бекир Сыткы и прежде всего Сабахаттин Али. Но они изображали его жизнь со стороны, такой, какой она виделась деревянскому учителю, чиновнику, интеллигенту. И аппелировали главным образом к чувствам.

Внутренную жизнь человека из низов, во всем ее богатстве, динамизме, многосложности и своеобразии, впервые сделал предметом высокого искусства Орхан Кемаль. Это его главное художественное открытие. И потому без его книг нельзя теперь представить турецкую культуру, как нельзя без них по-настоящему понять и народ, которому писатель отдал все свои силы, весь свой талант.

Радий Фиш

Orhan Kemal Kültür - Sanat Merkezi
Akarsu Caddesi No:32 Cihangir 80060 Istanbul / Türkiye
T:(212) 292 92 45 - 292 12 13
F:(212) 243 67 82